Шарф Айседоры (о настроениях современной юношеской поэзии)
ПРОИЗВЕДЕНИЯ : Критика
Рождённые в года глухие
Пути не помнят своего.
Мы – дети страшных лет России –
Забыть не в силах ничего...
А. Блок.
Интересно всё-таки, что страшнее: не мочь ничего забыть – или сознавать, что тебе, в сущности, нечего помнить?.. Жизнь чередует времена «глухие» и «испепеляющие», а поэты рождаются – каждый в свой срок. Дело даже не в том, что в данный момент переживает собственно литература; для творца ощущение кризиса искусства более ли менее ли естественно, отсюда и разного рода поиски, отсюда и попытки нащупать ту траекторию, по которой было бы возможно вывести литературу из воображаемого тупика. А вот так называемая «реальная жизнь»... С нею сложнее. С нею сложнее, ибо искусство историю не делает, но может только на неё откликаться, может предугадывать её6 либо искать оправдание случившемуся. При всём этом существует условие, что никогда поэт не создаст стихи без того, чтобы предмет их, предмет поэзии, не коснулся лично его; пусть не в житейском смысле, но хотя бы в метафизическом: война опалила душу Высоцкого, и Бродский пересёк пустыню по следам Святого Семейства. Как же в этом случае быть им, рождённым «в глухие года» – а разве можно назвать наши годы, девяностые плюс начало третьего тысячелетия, иначе, не глухими, не глухонемыми? Что творится сейчас в душах тех поэтов, чьё становление пришлось на рубеж эпох; чьё становление в ряде случаев оказалось необыкновенно ранним, фантастически ранним?
Может быть, то же самое творится, что полувеком или, точнее, семью десятилетиями раньше одолевало их предшественников, «племя младое, незнакомое», выраставшее и развивавшееся в унисон с таким же молодым государством Советов? «Сила копится в поколении, опоздавшем к драке в гражданской, сила ищет выхода!» – пишет о тех критик и литературовед Л.А. Аннинский в сборнике «Век мой, зверь мой» (часть «Три козыря бубновых», глава «Под красным знаменем, под перекрёстным огнем», посвящённая поэзии Павла Васильева). Может быть, это? Да нет. Скорее, прямо противоположное. Там – безудержная, применения себе не нашедшая, сила (а душа-то уже разбужена красным заревом!), здесь – всё накопленное за предыдущие годы бессилие. Чужое бессилие, потому что – и в этом одна из отличительных черт молодой современной поэзии, шире – молодой современной литературы – ничего своего у них пока ещё нет.
Утро зарокотало моторами,
Утро тормозами заскрежетало за шторами,
Сон, сон, сними с меня ломоту,
Сон, сон, смени меня на посту,
Устал я, уста свои надо мной разомкни,
Устал я, уста свои надо мной сомкни
И навсегда усни... –
не просто разные точки, разные полюса, однако есть схожая координата: поколение – опоздавшее. Не поспевшее за собственным веком. А сам XX век на протяжении своём молодел, стремительно молодел, и кого-то эта стремительность пугала, а кого-то – возмущала, как некогда, в XIX столетии, Белинского: «Одно поколение... объявило своим героем Чацкого, а другое – Печорина, и это смешно, если учесть, что каждому их этих героев было не больше 25 лет!»
Нынешним – и того меньше. Нынешние обгоняют не столько время, сколько самих себя; творческая зрелость наступает раньше зрелости человеческой. Поэтическая личность развивается не последовательно (как всё же происходило в большинстве случаев раньше: уникальные моменты – вроде отроческих произведений М. Лермонтова – заслуживают отдельного разговора), а скачкообразно. Вспомним: от «Вечернего альбома» до «Вёрст» и «После России» М. Цветаевой – пропасть, в стихотворениях сборника «Отплытье на о. Цитеру» не узнать ещё самого трагического голоса поэзии русской эмиграции – Г. Иванова с его запредельным отчаянием: «Хорошо, что нет Царя. Хорошо, что нет России. Хорошо, что Бога нет»... – прежде поэты дорастали до ощущения катастрофичности мира. Сегодня уже не приходится до этого дорастать: поколение нынешних 20-25-летних от рождения не знает другого воздуха. Вместо твёрдой почвы или хотя бы призрачного фундамента «светлого будущего» под ногами оно получило осколки, обломки; вот тут усматривается сходство никак не с молодой советской, но с молодой эмигрантскою лирикой – потому что «механические стихи» Б. Поплавского предвосхищают некоторые направления современного авангарда, а мотивы бессмыслицы, пустоты, пронизывающие поэзию эмиграции, настолько же сильны сегодня, в лирике постсоветской эпохи:
Мой Патрокл, известный мой солдат,
Пыльный мой, проглоданный копьём!
Я не знаю. Звёздочки глядят,
Как с тобой мы без тебя живём.
Мальчишу, конечно же, привет.
Только нам-то с этого чего?
Смерти нет. Возможно, что и нет.
Ничего нет больше, ничего...
Как это ни парадоксально, существующая пустота не бессодержательна на уровне атомов, её составляющих: она образована из частей, которые сами по себе наполнены смыслом, которые из любой пустоты способны дать выход на уровень вечности. В чёрном провале то и дело вспыхивают беспорядочные, отрывочные фрагменты прошлого, казалось бы, никак не связанные между собой: «Нить Ариадны – шарф Айседоры...» Давно заставляет обратить на себя внимание интертекстуальность современной поэзии, не только никем не шифруемая, но и подготовленная авторами для сознательной демонстрации: чтобы понять это, достаточно взглянуть на названия стихов или на их первые строки: «Магдалена Манон – француженка – здесь умерла...», «Новая Илиада», «Герман Гессе», «Гамлет мямлит» и далее. В ход пускается всё: от реминисценций из Священного Писания» до цитаты «Мама – анархия!» песни группы «Кино». Творчество современности соткано из подобных противоречивейших перекличек, мозаика абсурда складывается в гротескное миросознание, в картину мира, которая трагична прежде всего своими контрастами.
И человек, и поэт этого поколения разучился пользоваться собственной памятью. Там больше нет ни концов, ни начал, ни ядра, вокруг которого держится сознание – только хаос. Хаос, вырывающийся наружу в стихах от жажды выкрикнуть то, что было накоплено – и замолчано – поколениями; то, что, в крови оставаясь, душу гнетёт. Выкрикнув, очиститься, наконец, – и освободиться.
Страшно товарищъ страшно
Горсть за горстью вынимать из
Заднего кармана, дырявого пакета своего рта
Снег, когда глаза уже закрыты или
готовы закрыться, когда вас
готовы забыть или уже забыли... –
стихотворение, несмотря на свой снежный колорит, явно восходящее к «Красной Пасхе» М.Волошина. Молодых поэтов одолевает жажда вместить в одну строку то, что на протяжении десятилетий давало пищу – страшную пищу! – поэзии. Впрочем, как никогда актуальна сейчас рефлексия. Как никогда необходимо заново переработать всё то, что оставила нам в наследство литература «не календарного» XX века, переработать, чтобы выйти из хаоса, найти себя на бездорожье, а пока «каждый звук – предвкушение косности. Но нельзя не молчать, когда губы горят облепиховым цветом тяжёлой недетской серьёзности, и на старой доске – чёрно-белые тени солдат». Вот так вот: старые доски, шахматные фигуры, белое, чёрное. Кто-то ведёт игру: «старик, который смотрит на нас с небес». В сознании тоже разворачивается игра, и действующие в ней лица – возникающие из небытия миражи: «Чехов пахнет чесноком, от Шмелева разит ладаном. В русской литературе творится что-то неладное: Пессимистические веяния выражены в запахах...». Прошлое наталкивается на настоящее, будущее отсутствует, и это ещё только в поэзии, в жизни – страшнее: повторюсь – взросление творческое сегодня не тождественно взрослению человеческому, молодой поэт, даже сумевший определить свою позицию, своё мировосприятие, свой путь, наконец, в стихах, не может того же самого сделать в действительности. Не выходит кроить жизнь по законам искусства, как завещано символистами: там, в поэзии, как ни крути, фундамент мировой культуры, здесь – всеобщая вакханалия. Там – перелопаченные пласты прошлого, летопись идей и событий, здесь – пустота. Там обнажено всё, что затоптано, пылью окутано – здесь. В постоянной бессмыслице «мирового безобразья» нет и речи о какой-либо точке опоры либо о мало-мальски приемлемом нравственном ориентире. Что же делать? Искать?
Где искать?
Не так-то много на свете осталось того, что уцелело, сумело сохранить себя в свистопляске. Религия, вера? Но в перевёрнутом мире гораздо сильнее тяга к конкретности, ощутимости; абстрактное уступает место материальному. Не понятие: явление, вещь, плоть и кровь. Если любовь, то – эротика. Если Господь – то в ряде случаев образ почти что карикатурный и практически всегда сброшенный на землю с небесной сферы. Если, вдруг, жертва – то ни в коем случае не смиренная, искупительная, а кровавая, полная какого-то страстного фанатизма:
господи я люблю тебя больше твоих чудес
дай мне родиться без вести пропадающей на тебе...
господи, а потом –
родить тебе сына, распять его на кресте,
кости собрать в платок, положить в коробок,
справа налево и слева направо перекрестить
и тебе принести
в горсти.
Не открою Америки, если скажу, что в молодой современной поэзии отсутствует само понятие кощунства – оно стёрлось вслед за ушедшим ранее понятием ереси. Вера сегодняшних лириков – сплошной апокриф, утверждающий физиологичность и алогичность мироустройства. Загробный мир оснащается предметами техники; Дева-Мать выкалывает ножницами глаза на фотографии человека «во избежание», а из грудной клетки Николая Угодника вылетают ангелы и «летят с песней до Шереметьево-2». И всё-таки... Всё-таки это – верхний слой. Пространство актуальной поэзии – структура параллельных миров, и в этой структуре не может не быть места так называемой «тихой лирике». Она есть, традиция есть; другое дело, что её линия мало заметна и мало, пользуясь современным выражением, «раскручена», потому что окружающий хаос требует моментального отклика, зафиксированного ощущения срыва, но никак не раздумья над происходящим. Тот же, кто пытается понять и сознать, неизменно оказывается в тени. Прошлое перевешивает настоящее, вместо того, чтобы уравновесить его.
Ночь только знает. Всё и до конца.
Как ты ловил скользящий взгляд эпохи,
Как холодел – и как ты звал Отца,
Едва не задохнувшийся на вдохе...
«Скользящий взгляд» страшного времени задевает и обжигает – через годы. Отсутствие показного бунта ещё не означает спокойствия, за внешней гармонией формы скрывается тот же надлом, та же душевная усталость и обречённость: «Мы, поэты, – огнищане, а Вселенная – очаг...» Тяга к самоуничтожению, сквозной мотив современной юношеской лирики, обретает символический смысл, вместо вызова, который поэт бросает в лицо Вселенной, созданной не по нему, даётся как сознание неизбежности, рока:
Мы топили не дровами:
Не осины, не дубы –
Мы сжигали дарованья
В жерле огненной судьбы.
Собирая куль с вещами,
Спой мне песню на прощанье,
Спой о веке золотом...
Мы, поэты, – огнищане.
Только что нам проку в том?
«Только нам-то с этого чего?» – перекличка на одной ноте. Если не хаос, то всё равно – пепелище; покинувший царство абсурда не спасается, а возвращается в пустоту, уже освобождённую от всего лишнего, но ничем пока не согретую, в тот самый «мир без вещей», однажды открытый – и пройденный насквозь – И. Бродским. Пустоту как субстанцию осознали недавно, до сего времени было другое: помните Сашу Чёрного и его сатиру «Потомки»? «Я, как филин, на обломках переломанных богов...» – те, кто постарше, могут такое сказать, тогда как у нынешних 20-25-летних уже не было ни богов, ни единого Бога. Те, кто постарше, на этом пепелище – остались. Те, кто моложе, – на нём родились. Итоги подведены, но неясно, что же с такими итогами делать... Стало быть, как и много лет назад, всё с нуля, и в искусстве, и в жизни – всё заново?
Выдержат ли?..
В статье использован материал сборника «Братская Колыбель» - стихи лауреатов премии «Дебют» Марианны Гейде, Полины Барсковой, Дмитрия Дмитриева, Станислава Измутдинова, Татьяны Моисеевой, Юлии Идлис, а также стихи участников форума молодых писателей в Липках Михаила Бударагина, Марии Знобищевой и Елены Горшковой.
