Ольга Петровна зашла в комнату к Наташе и наклонилась к уху делающей уроки девятиклассницы.
– Дочка, у тебя когда эти были?
– Закончились двенадцатого.
– Врёшь, - сказала Ольга Петровна в полный голос. – Не ври мне. Я твоя мать, не ври! Я как купила тебе прокладки в июне, так они и лежат!
Наташа внимательно посмотрела на мать.
– Ладно, - сказала она с подростковой заносчивостью, - всё равно бы ты всё узнала. У меня будет ребёнок.
Самой Наташе эта фраза показалась какой-то не настоящей. Как будто её произнесла героиня молодёжного сериала. Но другой фразы в этот момент у неё не нашлось.
– Прекрасно, – сказала Ольга Петровна, театрально выдержав паузу. За маской невозмутимости дочь почувствовала какую-то очень сильную эмоцию. Страх, что ли? И сама немножко напугалась, отчего затараторила в два раза быстрее:
– Кто мне его подарил, я тебе не скажу. Он вообще не должен знать, что я беременна. Это его не касается.
– Нет, вы посмотрите только, какие мы гордые! – всплеснула руками Ольга Петровна. Она уже поняла о ком речь. - Это как же это его не касается? Он тебя это.
– Что это, мама?
– А то, ты сама не знаешь. И это его, видите ли, не касается! Ты-то что с этим делать собираешься?
– Рожать. – Наташа продолжала делать уроки.
– Ты что! Решила опозорить нас?! В подоле принести?! – Ольга Петровна поспешила к двери. - Мама, мама, ты только послушай, что наше ненаглядное чадо отчудило!
– Оленька, ты это не видела? Куда-то вчера положила, не помню… - отозвалась из кухни бабушка Наташи, бабаВика. БабаВика оглядывала полки с посудой. Ольга Петровна выжидающе глядела на мать, чтобы сообщить ей последнюю новость.
Ольга Петровна поглядела на престарелую мать, затем бросила взгляд на стол и, заметив там свежую газету, сразу определила недостающий элемент.
– Вот, мама, - указала она на подоконник, где между цветочных горшков притаились очки.
– Ох, я уже полчаса ищу! - БабаВика надела очки и посмотрела на дочь сквозь толстые линзы. – Что ты там так кричала?
– Наташа беременна, – сказала Ольга Петровна нарочито холодно.
– Как? Что ты говоришь, Оленька? Она же сама девочка!
– Девочка, - в голосе Ольги послышался сарказам, - девочка-припевочка.
– Ну, что ж, ладно. Представляешь, Оленька, ты будешь бабушкой. – БабаВика тихо заклокотала, на лице её растянулась улыбка, а в уголках глаз – лучики морщин.
– Мама, ты что, не понимаешь, что ли? У тебя, может, на старости лет маразм начался, но я-то в здравом уме. Это значит ей школу бросать… Нет, я не могу с тобой разговаривать.
Ольга Петровна выбежала из кухни.
– Только бабушке ничего не говори, и это, Оленька … - крикнула мать ей вдогонку.
Наташа сидела перед компьютером и была в процессе поиска реферата по истории. На экране то и дело выскакивала реклама порносайтов. Наташа раздраженно закрывала окошки с обольстительно улыбающимися женщинами. Одно из них внезапно развернулось, и возникло изображение огромного члена, проскальзывающего во влажную вагину, во весь экран.
– Блин! – с досадой брякнула Наташа, жалея о потраченном трафике.
– Что это у тебя там? – поинтересовалась тихонько зашедшая в комнату бабаВика.
– Реклама, бабуль. Выскакивает всюду постоянно.
– Ужас, как же это можно – вот так всё напоказ!.. Я вот что тебе, детонька, сказать хотела… Что же я хотела сказать? Вот, пришла, а зачем – забыла. Как увидела это, так и забыла. Ах, вот, что… Сходи в магазин и купи это, как его, ну, Господи, Наташенька, как его…
– Что это? Йогурт.
– Нет. Это, жёлтое…
– Лимон.
– Нет, не огурец, эти … – БабаВика напряженно думала и изображала обеими руками что-то вытянутое. Наташа посмотрела на неё.
– Банан, что ли?
– Да, Наташенька, купи бананов. Вот я тебе и деньги, и авоську уже приготовила, сбегай Наташенька, меня совсем хондроз замучил, а у тебя-то ножки здоровые.
– Щас, бабуль. – Наташа быстро накинула куртку и зашнуровала кроссовки.
– Наташа, что ж ты, в самом деле, это? Того.
– Что это, бабуль?
– Да вот мне мать сказала…
– Что это?
– Ничего, ничего, Наташенька, иди, с Богом. – БабаВика закрыла дверь за внучкой.
Мать бабыВики, восьмидесятишестилетняя бабМаруся не вставала с кровати полгода, умирая от рака. Уже несколько месяцев промежутки светлого сознания путались у неё в кружеве бреда и галлюцинаций. Она мало кого узнавала, реагируя криками и бредовой руганью на домашних. Свою дочь бабуВику, она называла Евдокией Семёновной и требовала, чтобы та вернула ей 10 рублей, которые семнадцатого числа заняла. Ольгу бабМаруся называла кошёлкой и шалашовкой, бурчала что-то бредовое, когда та заходила в комнату. При виде правнучки старуха успокаивалась, забывалась в неровном сне, прерываемом наплывами боли.
Наташа села около мечущейся по подушке прабабушки и положила ей на голову холодное влажное полотенце. В нос ей ударил жуткий запах, говорящий о том, что давно нужно было сменить бабМарусе подгузник.
– Бабуль, - сказала Наташа шепотом, – я матери сказала, что беременная, она так переполошилась, забегала как курица, закудахтала, дура, и побежала к тёте Ане, поведать о своей беде. Правда, я вредная. Ладно, завтра скажу, что наврала. Нет, бабуль, какого фига она лезет в мою жизнь и задаёт тупые вопросы, типа, когда у меня менстры закончились. Это моё дело, моя жизнь. Она бы ещё спросила, подтираю ли я жопу! Пусть она лучше на себя посмотрит. Выглядит, как бомжиха. Носит херь какую-то. Как с отцом развелась – ни одного мужика. А как же, всю себя отдам ребёнку. Скоро уж и отдавать нечего будет. Бабуль, она ж не живёт! Может, хоть это событие её взбодрит. Хотя, это у нас, видимо, в крови. Ты ведь тоже всю себя дочери посвятила. Больно, да, бабуль?
БабМаруся приоткрыла невидящие глаза. Зрачки её были очень широкими, будто она находилась в полной темноте. Наташа взяла её запястье – пульс ниточкой.
