***
О себе говорить, как пытаться понять Творца:
отчего и зачем, почему не вот так, а эдак.
Одновременно в роли ответчика и истца
промежуточный кто-то в цепочке «потомок-предок»…
Чтоб на мне сфокусировать –
лучше к заре времен,
где такой же нескладный, но в сущности добрый малый,
озадачен собою, судьбою не умудрен,
знать не знает, что жизнь не сложилась, и все пропало
у меня…
У него же прекрасные табуны,
золотая юрта и степь без конца и края,
у него луноликая дочка и три жены
я совсем не в них…
на кубызе я не играю…
Я лелею и холю чужую-чужую речь,
мной за то недоволен родной мой народ татарский,
и скорее готов на молчанье меня обречь,
но у нас же общий – характер степной бунтарский.
Я затем теперь отверзаю свои уста,
нелюбимый ребенок, умеющий меньше прочих,
что порою простая правда не так проста,
а имеющий уши не слышит, когда не хочет.
Разве мудрость бывает надменною или злой?
Разве все мы не дети Адама, чуть лучше, хуже?
Я стою на границе. Я – голос. Я – ваш связной.
Между миром и миром стою. Я всегда снаружи.
Пусть во мне говорят и эпохи, и языки,
и народы сближаются, чувствуя тяготенье,
все мы люди, и все мы пьём из одной реки,
лишь пока мы вместе, мы избежим забвенья.
***
Мир неправильный, как речной голыш, –
весь в щербиночках, мелких трещинках.
Почему тогда мне мерещится:
что ни сделаешь – все Судьбу творишь.
Вот выплакиваешь, вот выцеживаешь –
ан, смотри – она и придет, дрожа…
Все играешь, да? Все послеживаешь?
Берегись воды, берегись ножа.
Лучше рожь посей, лучше дом построй,
разводи овец, да гусей, да кур,
мефистофельский убери прищур,
не смущай людей болтовней, игрой.
Им и брат не друг, им везде война,
и летят, летят поезда во тьму,
кто кому жена, где моя страна,
все б не так должно по уму…
Но ума-то нет. Только сердце есть,
да и то болит, нету силы в нем,
кабы нам бы с ним, кабы мы вдвоем…
а и с ним раздор.
***
Отдать им любую – оранжевую, голубую –
Бог с нею, с модой, я не о том толкую.
Чего же нам нравится-хочется? Тили-теста?
Да мы уже выросли-выросли из контекста.
Это все внешнее, знаешь ли, наносное,
я о другом – неизменном – зимой, весною…
Сможешь – продай, подари, собери проценты –
а жизнь все равно внутри – ей нужна плацента.
Она не имеет касанья к любым режимам,
она пробежит, проскользнет через все зажимы
и спрячется снова в темень свою густую,
снова затянет песню свою простую,
будет будить тебя, будешь сидеть в постели,
думая, как же снова мы пролетели
мимо, голубчик, такая простая драма…
Мама для сына еще раз помоет раму,
спи еще рано, но рана лисицей красной
спит в животе эпохи, опять напрасно,
в игры играли…
Не бойся – они снаружи.
Спи, сколько можно, покамест не обнаружен.
***
Боженька добрый, найди мне любовь другую –
мало ли их, неполюбленных, есть в природе.
Только не этого, с этим быть не могу я –
он превращает в воду вино и сквозь огонь проходит.
Он обожает искусство, его болтовню пустую,
он критикует разум и точные все науки,
я же проста, как день, и знаю судьбу простую:
чистить картошку, прилежно утюжить брюки.
Только зачем ему, он в прошлогодних джинсах
мчится куда-то, кепку зажав под мышкой…
Боженька добрый, ведь я не прошу же принца –
только чтоб больше любил меня,
чем дурацкие эти книжки!
А мой ненаглядный целует меня на утро
грустно-задумчиво, я раздвигаю шторы:
солнце сияет, а он никакой – он хмурый
после бессонных часов перед монитором.
Что бы такое придумать, какую песню?
Или призвать к вниманью голосом Левитана?!
Он не заметит, он спросит спокойно: есть ли –
к этим блинам на завтрак – куплена ли сметана…
***
Беспородная сука завыла в потёмках волчицей…
ей-то что за беда, что за стенкой в четвёртом подъезде
всё слабеет дыханье и скоро совсем истончится
в перетопленной комнате, в дикой дали от созвездий.
Он шутил неизменно, высокий, худой и сутулый,
я не знаю, читал он Акунина или Толстого,
но соседям для свадьб и поминок одалживал стулья,
и вообще, улыбался и вел себя проще простого...
А последнюю осень с трудом доходил до базара,
и ни с кем не калякал о ценах картошки и чая,
и о нем, озаботясь, соседка Наташа сказала,
что квартира уйдёт государству, и это печально...
Небу всё здесь мало – переулок, фонарь и аптека –
где ему поместиться, какие наполнить предметы?..
Замолчи. Замолчи, перепуганный друг человека,
человек – это больше, чем тело, страна и планета.
***
голубая амфора код со смыслом
у меня трава у тебя дрова
бровки домиком да любовь к ремиксам
будешь ли когда-нибудь ты права
никогда не будешь потому что плачешь
от дурных фантазий от пустых квартир
что ж ты все время предо мной маячишь
словно обезумевший ориентир
что с тобой сделать чтобы ты устала
уезжаю видишь не трать слова
не шепчи считалочку вслед составу
не кричи
я знаю что ты права
***
Очень холодная вещь, оставляющая ожог.
Знаю – всего лишь разница температур.
Но как же хочется трогать, плакать, выпендриваться, мой Бог,
а он уже дико устал от таких истеричных дур.
И я буду писать в соответствии с правилами орфографии,
требованиями этикета и т.п.
Только на всем подряд, от эпиграммы до эпитафии
будет стоять невидимый, неуместный значок «тебе».
***
сложно любить людей а некоторых особо
и не то чтобы вид у них или характер не тот
но придет однажды к тебе просветленнейшая особа
и стесняясь расскажет какой ты вообще урод
и не то чтоб ты сам-то себя выставлял святошей
но обидно ей Богу и думаешь ну и ну
а хотелось со всеми дружить и вообще хорошим
быть хотелось… ну ладно…
а письма я все верну…
***
Мне до тебя расти и расти –
наверное, в этом фокус.
Когда говоришь «Ну, прости, прости…»,
я требую новый глобус –
мне нужен маленький, золотой
с каёмочкой голубою,
ведь я же лучше вон той,
и той, и всех, кто бывал с тобою.
А ты улыбаешься, как дурак,
родной и неповторимый,
и ты говоришь: «Ну, зачем ты так…
давай успокойся, Каримова»…
